Выдержки из книги «АРОМАТЫ И ЗАПАХИ В КУЛЬТУРЕ» — 8

ТЕОРИЯ ОБОНЯНИЯ

Виктория Гулимова
«ПЯТЬ НОСОВ» ЧЕЛОВЕКА И 2500-ЛЕТНЯЯ ИСТОРИЯ ИХ ИЗУЧЕНИЯ

Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку.
Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился…
И. Ильф, Е. Петров. «Золотой теленок»

Торопиться некуда… До конца света еще миллиард лет… Можно много, очень много успеть за миллиард лет, если не сдаваться и понимать, понимать и не сдаваться.
А. и Б. Стругацкие. «За миллиард лет до конца света»

Что же там, в носу? Обоняние — несомненно, одна из самых модных тем в современной науке. Можно ли говорить о «научной моде»? Как бы странно ни выглядела эта формулировка, явление существует, и оно не так безобидно, как кажется. Настоящий ученый может достаточно равнодушно относиться к тому, что носят, на чем ездят, где отдыхают и какими мобильными телефонами пользуются «престижные» люди, однако ему никогда не будет безразлично, чем и почему заняты его коллеги. Даже очень сходные задачи можно решать, двигаясь в различных направлениях, а ведь известно, что «хромой калека, идущий по верной дороге, опередит рысака, сбившегося с пути. И очевидно, что чем более ловок и быстр бегущий не в ту сторону, тем дальше он от своей цели».
Чтобы понять, почему столь интригующий предмет науки, как обоняние, оказался до сих пор так малоисследован и каковы наши дальнейшие перспективы в познании собственных обонятельных возможностей, придется по-новому взглянуть на историю науки, которую почему-то любят излагать сухо и академично, притом что она всегда была полна страсти, любви, самоотверженности и коварства, напрасных жертв и непостижимых взлетов.
Популярность обоняния среди современных ученых имеет две основные причины. Первая состоит в том, что «там, в носу» действительно очень много непонятного и интересного. Вторая — в том, что об остальных органах чувств мы уже слишком много знаем. Например, каждому очевидно, что у человека имеется два глаза, два уха, язык для восприятия вкусовых ощущений и кожа, богатая тактильными рецепторами — они позволяют получать информацию о предметах и других живых существах, прикасаясь к ним. А нос? Казалось бы, и тут все ясно — он, разумеется, один. Однако замечательный объект, столь живописно расположенный на лице и воспетый еще Гоголем, сам никаких запахов не воспринимает — то, чем мы нюхаем, называется органами обоняния и находится глубоко внутри, за наружным носом. Эти загадочные структуры при ближайшем рассмотрении начинают множиться, как кролики в штате Айова: их числом пять. Каким образом? Очень просто: первый и общеизвестный орган обоняния — небольшой участок эпителия внутри носового хода, богатый чувствительными клетками. Расположен он весьма странно — не вблизи ноздрей, что было бы естественно, поскольку именно через них в нос попадают молекулы пахучих веществ, а далеко и глубоко — в верхней части носовых ходов, гораздо ближе к мозгу, чем ко входным отверстиям носа. Ученые с давних времен интересовались, каким же образом запахи добираются до столь удаленного и недоступного места? Чтобы получить ответ на этот вопрос, они производили крайне трудоемкие, а иногда и не слишком приятные опыты. Например, голову покойника разрезали вдоль и накладывали на разные участки носового хода маленькие квадратики из розовой лакмусовой бумаги. Затем половинки головы складывали, возвращая голове «естественный» вид, а в ноздри с помощью мехов вдували пары аммиака, под воздействием которых лакмус меняет цвет, из розового становясь синим. Результат озадачил экспериментаторов: поголубевшие лакмусовые квадратики были расположены гораздо ниже, чем зона обонятельных рецепторов; это означало, что при обычном дыхании запах восприниматься не должен2. Сходные опыты проделывались и на животных: изготовив гипсовую модель носовых полостей лошади, к ним присоединяли обычную керосиновую лампу, копоть от которой втягивалась через нос. Естественно, те части модели, которых достигали частички копоти, становились черными, и результат, полученный на человеке, подтвердился — почернело все, кроме тех участков, где у живой лошади расположены обонятельные клетки. Таким образом, наличие основного органа обоняния — это прекрасно, но улавливать запахи только с его помощью почему-то нельзя. Как же решается проблема? Здесь на помощь приходит так называемый орган Мазера— небольшой бугорок, расположенный на перегородке носа, примерно в средней ее части, куда пахучие частицы попадают легко и естественно даже при спокойном дыхании.

Орган этот был найден и описан известным итальянским анатомом и гистологом Родольфо Мазера совсем недавно, всего лишь в 1943 г., и про него пока очень мало известно, однако большинство исследователей сходятся на том, что он, скорее всего, выполняет функции своеобразного «сторожа», проверяющего вдыхаемый воздух на наличие пахучих веществ. Пока их нет, животные дышат спокойно.
Но как только «сторож» подает сигнал: «Внимание, появился запах, надо разобраться!», дыхательные движения изменяются, возникает то, что мы называем принюхиванием.
В результате задействуются совершенно иные мышцы, чем при обычном вдыхании воздуха, и воздушные потоки искусственно направляются именно туда, где их ожидают рецепторы основного органа обоняния. Неудивительно, что в XIX веке ученым не удалось обнаружить это явление: ведь его можно наблюдать только на живом организме, но никак не на .трупе или гипсовой модели. Однако это — животные, а как обстоят дела с человеком?
Про человеческий орган Мазера пока почти ничего не известно, мы даже не знаем точно, существует ли он у взрослых людей или возникает только на раннем этапе развития, а затем редуцируется наподобие зачатка хвоста. Как бы то ни было, дополнительное приспособление, некая «сигнализация на входе» необходима для восприятия запахов как животным, так и человеку; поэтому, если у людей и нет органа Мазера, должен существовать какой-то другой Механизм, о котором мы, возможно, до сих пор не догадываемся. Итак, два органа обоняния, два, образно выражаясь, «носа», уже налицо.

Но это еще не все.
«Главный нос», при всех своих ценных качествах, распознает запахи только высоколетучих веществ, то есть тех, что состоят из маленьких и легких молекул.
Достаточно ли этого? Вовсе нет, поскольку существуют гораздо более «увесистые» пахучие вещества (одоран- ты), без которых большинству животных не обойтись.
Это феромоны, или сигнальные молекулы, через которые передается важнейшая информация. Пища, многие предметы и химические вещества обладают запахом, но их запах может быть побочным эффектом, не имеющим отношения к той биологической роли, которую они играют в природе. А для феромона главная задача — именно пахнуть, служить сообщением о настроении и состоянии животного, о степени его миролюбия или агрессивности, готовности к спариванию или родительских чувствах. Во многих случаях феромоны прекрасно заменяют речь и оказываются даже более информативны — ведь с их помощью нельзя обманывать: выделяя эти вещества во внешнюю среду, животное неизбежно сигнализирует именно о реальном своем состоянии. Размножение, забота о детенышах, дальние миграции и охрана территории для множества живых существ были бы просто немыслимы без феромонов. Достаточно сказать, что самцу одной из бабочек — тутового шелкопряда — хватает единственной молекулы феромона самки в нескольких кубических метрах воздуха, чтобы он мог выбрать нужное направление и немедленно отправиться на поиски подруги. Однако «нос» бабочки с нашим носом не сравнить. И у позвоночных животных, от лягушки до человека, возник так называемый дополнительный, или второй, орган обоняния (когда его открыли, про бугорок Мазера еще ничего не было известно). Он имеет вид двух крошечных трубочек и расположен в основании носовой перегородки, вблизи косточки под латинским названием vomer (сошник), отчего и получил свое основное название — вомероназалъный, по-русски — сошни- ково-посовой. Трубочки открываются по-разному: у одних животных — в рот (так устроены, например, змеи, волки и олени), у других же — непосредственно в полость носа (таковы мыши, лягушки и мы с вами). Не вдаваясь в тонкости анатомии и гистологии, можно сказать, что чувствительные клетки вомероназального органа устроены несколько иначе, чем рецепторы основного обоняния, и немудрено — ведь дополнительное обоняние обычными запахами не интересуется6. Вомероназальный орган, подобно хорошо настроенному локатору, улавливает только запахи феромонов и по собственному нерву (отличному от основного обонятельного) передает сигнал непосредственно в мозг. Очень важно, что все это происходит без нашего ведома: в отличие от обычных запахов воздействие феромонов на чувствительные клетки носа и следующие за ним всплески активности в разных отделах мозга не осознаются. Таким образом, без лишних размышлений, очень быстро и почти всегда безошибочно животные принимают решение: драться, спариваться, уступить дорогу вожаку или спокойно играть с детенышами. Разобраться с восприятием феромонов у человека оказалось гораздо сложнее. Да и есть ли они вообще? Для «царя природы» с его самомнением утверждение о том, что его поступками могут управлять какие- то жалкие молекулы, пусть и очень тяжелые, звучало почти кощунственно. К тому же в XX веке многие именитые врачи и патологоанатомы вполне ответственно заявили, что вомероназального органа у взрослых людей-нет: он закладывается в раннем развитии, а затем, к моменту рождения или чуть позже, дегенерирует.

Таким образом, ни о каком восприятии феромонов на животный манер якобы и речи быть не может. Тем не менее к началу XXI века неожиданно оказалось, что во- мероназальный орган существует не только у эмбрионов и плодов, но и у взрослых людей — если не у всех, то у одной трети всего населения нашей планеты наверняка.
Более того, вполне вероятно, что он может функционировать примерно так же, как у животных: мужчины и женщины восприимчивы к разным запахам, и запахи эти могут влиять не только на такие «эфемерные» вещи, как настроение и поведение. Оказывается, феромоны человека способны регулировать уровень синтеза половых и иных гормонов, а структуры вомероназальной системы непосредственно влияют на формирование мозга человеческого эмбриона. Масштабные нарушения этого процесса могут приводить к таким серьезным последствиям, как умственная и физическая неполноценность, а незначительные отклонения — «всего-навсего» к тому, что у человека изменяется сексуальная ориентация или возникает аносмия (неспособность ощущать все или какие- то определенные запахи). Итак, органов обоняния уже стало три.
Чтобы не мучить уважаемого читателя, добавлю вкратце, что оставшиеся два — системы тройничного и терминального нервов. Первая реагирует на слишком резкие, вызывающие боль раздражители. Тут не до различения, чем именно пахнет, — раз тройничный нерв подал сигнал «Больно!!», значит, в нос вам попало что-то уж очень нехорошее и надобно срочно мобилизовать все силы, чтобы избавиться от неприятного воздействия или покинуть место, где оно вас настигло. Когда человеку, упавшему в обморок, суют под нос ватку, смоченную нашатырным спиртом, — это классическое воздействие на тройничный нерв: не слишком приятно, зато очень эффективно.

И, наконец, терминальный нерв. Это вообще загадочная структура: так называемый нулевой черепно-мозговой нерв. Всякому студенту-медику известно, что черепно-мозговых нервов всего 12 пар (считая с первой). О терминальном нерве долгое время никто ничего не знал, поэтому его и не принимали во внимание. Когда же игнорировать новый нерв, достоверно существующий не только у животных, но и у людей, стало невозможно, ему присвоили нулевой номер. По-видимому, роль нулевого нерва состоит в выработке веществ, способных регулировать процесс обоняния, в частности восприятие феромонов вомероназальным органом. Не исключено, правда, что он и сам может реагировать на присутствие феромонов, соответственно влияя на половое поведение животных: известно, что самцы хомяка после перерезки терминального нерва значительно меньше интересовались сексом, чем животные, которым была сделана ложная операция.
Однако все это пока лишь гипотезы. В частности, у золотых рыбок терминальный нерв связан еще и со зрением10, поэтому не исключено, что попытки ряда художников передавать цветом запах или улавливать в запахе цвет вовсе йс^причуда, а отражение доселе не понятых нами физиологических механизмов.

НАУКА И… ЖИЗНЬ

Итак, пять в одном. Однако до сих пор речь шла только о чисто научных причинах интереса к обонянию. Да, мы многого о нем не знали, и сейчас как будто самое время наверстывать упущенное, однако дело не только в этом. Если бы проблема запахов и их восприятия представляла собой всего лишь увлекательный ребус для приятного времяпрепровождения, ею заинтересовались бы отдельные ученые-энтузиасты, но вряд ли она смогла бы снискать такое пристальное внимание естественников, социологов, философов, филологов и бизнесменов, не говоря уже о журналистах и широкой общественности.
Почему же это происходит? Причина очень проста: спустя 2500 лет более или менее интенсивного исследования органов обоняния человека мы наконец-то… нет, не дошли, а только приблизились к тому моменту, когда наши знания можно будет применить на практике, причем открывающиеся перспективы заставляют в прямом смысле слова неровно дышать слишком многих людей, не имеющих ни малейшего отношения к науке о восприятии запахов.

Неожиданно оказалось, что на запахе может быть основана суперреклама, которая незаметно для вашего сознания заставляет вас приобретать навязываемый продукт.
Запахи могут использоваться в медицине: в терапии онкологических больных и для облегчения родов, как успокаивающие и тонизирующие средства, для улучшения памяти и внимания, коррекции психосексуальных расстройств, не говоря уже о регуляции менструальных циклов и прерывании беременности без лекарств и абортов.
Парфюмеры пытаются применять новые сочетания пахучих веществ для изготовления духов, вызывающих непреодолимое влечение к их носителю или создающих определенное настроение. Ароматерапия и вовсе делает ароматы неотъемлемой составляющей вашей жизни, предлагая свои запахи для прихожей и гостиной, средства для душа и массажа, ароматические лампы на все случаи жизни и специальные аромамедальоны, чтобы потребитель, даже будучи оторван от привычной обстановки, мог наслаждаться любимым запахом, обретая комфорт и уверенность.
Бизнесмены настойчиво требуют от ученых составлять ароматные смеси, которые могли бы влиять на представителей конкурирующей фирмы во время деловых переговоров (естественно, что параллельно предполагается разработка «антидота», позволяющего самим заказчикам избегать пагубного воздействия и гнуть свою линию). Даже в отношениях между родителями и детьми запахи играют не последнюю роль, и не исключено, что в скором времени появятся средства, стимулирующие внимательное и нежное отношение к ребенку или купирующие приступы чрезмерной «заботливости» со стороны родителей либо подростковой агрессивности их отпрысков.

«Запах, устанавливающий авторитет отца», «аромат сыновней самостоятельности», аэрозоль «гармония между матерью и дочерью» — неплохо, не правда ли?
Не говоря уже о том, что запахи могут служить афроди- зиаками, то есть стимулировать сексуальное влечение, усиливать потенцию, избавлять от фригидности и привносить в интимную жизнь современного человека новизну и разнообразие, не требуя смены партнера, не всегда желательной и всегда небезопасной.
Обобщая сказанное, можно утверждать, что третья причина всеобщего интереса к обонянию — востребованность подобной информации и наличие реальных возможностей с ее помощью изменить жизнь к лучшему.
Однако, любуясь этими лучезарными перспективами, стоит ненадолго от них отвлечься. Всего лишь один взгляд в прошлое^- на тех, кто из совершенно бескорыстного,
«детского» любопытства раздобывал информацию о запахах и их восприятии. Это было непросто, зачастую требовало материальных лишений и отказа от мирских благ, заставляло терпеть насмешки и высокомерное пренебрежение более успешных в практической жизни обывателей.
Но именно эти усилия в конечном счете принесли нам знание и надежду на то, что жертвы не были напрасны, реальный прогресс возможен, а кроме «жизни насекомых» есть еще «жизнь человеков», которая до сих пор ожидает своих писателей и исследователей. Итак, как же все это было?

ИСТОРИЯ В СЛОВЕ

Идея, что запахи могут обладать большой силой, влияя на здоровье и самую жизнь человека, зародилась очень давно. На многих языках слова «колдун», «чародей» или «ведьма» происходят от терминов, означающих «обонять зло»11. Для исследователей-полиглотов здесь открывается обширное поле деятельности: почти во всех известных языках «обонятельные» слова и выражения очень экспрессивны и многозначны, причем нередко они используются в ситуациях, к обонянию, казалось бы, отношения не имеющих. В английском слово «sweet», означающее «душистый, благоуханный», может переводиться также как «любимый, милый, дорогой» и иметь множество других значений. «Scent» означает «запах, аромат, духи» и вместе с тем — «нюх, чутье», как в прямом, так и в переносном смысле (предчувствие, интуиция). «Odour» — «запах, привкус», и он же — «репутация, слава» (to be in good odour— «быть в милости, в фаворе у кого-либо»). Примерно та же картина с немецким словом «Geruch», производное от которого, «Gerucht», означает «слухи, молва, толки» (Geruchtmacher— «распространитель слухов», попросту говоря, сплетник). В итальянском языке есть глагол «sa- реге» со значением «пахнуть», точнее, «иметь запах (вкус) чего-либо, отдавать чем-либо» (il vino sa difragola — «вино отдает земляникой»). При этом первое словарное значение глагола «sapere» — «знать». Впрочем, не исключено, что это просто омоним слова «sapore», означающего «вкус». В отличие от итальянского в нашем родном русском языке связь между обонянием и познанием (сознанием) очевидна: «разнюхать» в смысле «разузнать», «этим здесь и не пахнет» — о достоверном отсутствии чего-либо, «держать нос по ветру» — быть в курсе происходящих событий или подстраиваться под них со знанием дела.

«Пахнет жареным, пахнет керосином» — все эти иносказательные выражения общеизвестны и в расшифровке не нуждаются. С виду — всего лишь забавная игра слов, однако она может быть источником серьезных и вполне научных умозаключений. Почти все термины, означающие запахи и связанные с ними действия или переживания, имеют выраженную эмоциональную окраску — именно поэтому их так удобно применять в «необонятельных» ситуациях: слова эти, зачастую лишь очень приблизительно обозначающие запах, предельно ярко и четко характеризуют то состояние, которое возникает у человека под его воздействием. На уровне анатомии «неописуемость» обонятельных ощущений легко объяснима: в отличие от других органов чувств обоняние не представлено в новой коре — той части нашего мозга, которая отвечает за осознание и анализ. Но тем интереснее сведения, которые мы можем почерпнуть из истории языка, в котором, помимо воли его носителей, отражался их обонятельный и эмоциональный опыт. Применительно к изучению обоняния язык может быть использован как антикварная летопись, в которой зафиксирована роль запахов в человеческой жизни и отношение к обонятельным впечатлениям, характерное для разных стран и эпох. В современном языке (не только слов, но и жестов) могут быть отражены древнейшие традиции — такие, как использование приятных ароматов для привлечения людей или желаемых событий, а испражнений и других веществ с отталкивающими запахами — для отпугивания врагов, демонов и злых духов, как это делали, например, в Египте и других ранних культурах.
Однако прикосновения носами при встрече и прощании, нанесение на тело пахучих веществ, использование благовоний и ряд других дошедших до нас традиций, связанных с обонянием, не просто представляют собой явления культуры — они позволяют понять, как функционируют части нашего тела, предназначенные для испускания запахов или их восприятия.

ОТ АРИСТОТЕЛЯ ДО ГАЛЛЕРА

Чем лучше человечество осознавало значение обоняния, тем чаще становились попытки исследовать пахучие вещества и чувствительность к ним людей и животных.
«Обонятельные» воззрения Античности разительно отличались от современных. Тогда считалось, что запахи воспринимаются вовсе не чувствительными клетками в носу, а непосредственно мозгом. В V веке до н. э. в Древней Греции Алкмеон был уверен, что нос служит только для втягивания пахучих веществ в мозг, подобно тому как зрение является результатом прохождения огня через глаз. Примерно веком позже свой вклад в ольфактоло- гию (науку, изучающую обоняние) внес не кто иной, как Платон. По его мнению, «те жилы в нашем теле, которые для этого предназначены [возбуждать определенный запах], слишком тесны для частиц земли и воды, но слишком просторны для частиц огня и воздуха, а потому никто и никогда не мог обонять собственного запаха какой-либо из этих [стихий]», запахам «дает жизнь то переходное состояние, которое возникает, когда вода претворяется в воздух либо, напротив, воздух в воду. <…>
Понятно, что многообразие запахов остается безымянным, ибо оно не сводится к большому числу простых форм. Здесь существует только одно четкое двучленное разделение — на запахи приятный и неприятный».

За Платоном последовал Аристотель, который сделал огромный шаг вперед: он пришел к выводу, что обонятельные рецепторы расположены внутри носа, и проводил аналогии между обонянием и вкусом. Аристотель счел обонятельные ощущения менее определенными, нежели вкусовые, но отмечал, что некоторые запахи соответствуют вкусовым качествам. Он выделял запахи сладкие, кислые, острые, терпкие и сочные, а также зловонные (запах сероводорода, который он сравнивает с горьким вкусом). По-видимому, именно Аристотель был первым, кто отметил, что люди обладают меньшими способностями к восприятию запахов, чем многие животные.
Совершенно замечателен тот способ, которым древние греки пытались объяснить, почему одни запахи приятны, а другие отвратительны и даже могут обладать раздражающим действием. Атомисты Демокрит и Эпикур пришли к выводу, что приятные запахи вызываются гладкими, округлыми частицами, в то время как ощущения резких и неприятных запахов возникают при воздействии неровных, кривых или «крючковатых» атомов, которые ранят и разрывают проходы в стимулируемых областях.

Естественно, что уже во времена Античности и позже, в Средние века, были предприняты попытки классифицировать запахи, однако они сразу же натолкнулись на большие трудности. Понятия, характеризующие другие органы чувств, по-прежнему нередко применялись для описания обонятельных ощущений; стоит ли этому удивляться, если до сих пор мы, говоря о запахе, вынуждены использовать такие обороты, как сладкий, теплый, холодный, горький или терпкий?
По мере преодоления средневековых ограничений в развитии науки не только возникали новые идеи, но и непрерывно пересматривались античные представления.
Отчасти эта тенденция сохранилась и в эпоху Возрождения, когда велись бесконечные и весьма темпераментные дискуссии о том, какая именно часть тела ответственна за восприятия запахов: носовые ходы, мозг или, возможно, полости (желудочки) мозга. Даже в XVII веке большая часть относительно образованного населения разделяла представления о том, что пахучие вещества могут попадать в мозг, поэтому растущее потребление курительного табака вызывало серьезное беспокойство. Жан ле Руа Сюр де Прад (псевдоним — Эдм Байярд) в 1668 г. написал об этом целый трактат, в котором, успокаивая курильщиков, утверждал, что частицы, подобные табачным, в мозг проникнуть не могут. В дискуссию о табаке и других летучих веществах, а также о том, как они могут повлиять на человека, включились не только ученые, но и писатели. Тогда же многие исследователи, например Альбрехт фон Гал- лер, чьи труды широко публиковались в XVIII веке, выражали удивление по поводу того, что «человеческий интерес к частицам, вызывающим обоняние, всегда был так незначителен». Галл ер признавал трудность классификации запахов и соглашался с Аристотелем в том, что люди не обладают таким же хорошим обонянием, как большинство диких животных, лишенных человеческой способности к рассуждению и речи.

КАК ОТКРЫЛИ «ВТОРОЙ НОС»

1703 год ознаменовался событием, которое не потрясло современников хотя бы потому, что большинство о нем ничего не знало. Да и сам «виновник торжества» вряд ли представлял себе всю важность своего незначительного с виду открытия. Именно тогда, в начале XVIII века, голландский профессор анатомии и ботаники (именно так!) Фредерик Рюйш (1638—1731) описал два небольших канальца по бокам носовой перегородки16 — тот самый вомероназальный орган, предназначенный для восприятия феромонов человека, споры о котором не утихают и сегодня. Мы знаем о Рюйше слишком мало, но и по сохранившимся скупым сведениям можем судить, что это был человек, способный идти наперекор обстоятельствам, «начинать черными» и выигрывать. Мальчик рано остался без отца и был отдан в ученики к аптекарю. Наблюдательный и стремящийся к независимости, он вскоре начинает самостоятельно изготавливать лекарства и уже в возрасте 23 лет открывает собственный аптекарский магазин, не будучи еще принят в гильдию аптекарей, — поступок по тем временам более чем крамольный, требующий большой решительности и уверенности в своих силах.
Возмущенные фармацевту добиваются закрытия аптеки Рюйша, однако он вновь открывает ее в том же самом году и уже став членом гильдии. Затем был Лейденский университет и возможность заниматься анатомией, к чему он стремился еще в юношеские годы, когда — неисправимый нарушитель законов — уже умел втайне договориться с могильщиками, чтобы те поставляли ему материал для исследований. Всякий, кто хоть немного знаком с моралью и нравами Европы XVII века, легко представит себе, чем рисковал этот молодой человек, не имевший даже отцовской поддержки, если бы его смелые начинания были обнаружены и преданы гласности. Еще совсем недавно людей посылали на костер за прегрешения куда менее серьезные, чем выкапывание усопших христиан: в 1619 г. Джулио Чезаре Ванини сожгли за то, что он, намного опередив Дарвина, осмелился предположить наличие родства между обезьяной и человеком. Но вот испытания и искушения молодости для Фредерика Рюйша позади, он профессор, уважаемый человек, доктор судебной медицины и смотритель ботанического сада — счастливые времена, когда такие сочетания были возможны, хотя бы и для очень выдающихся личностей. Между прочим, у него было двенадцать детей, и среди них дочь Рэчел, известная рисовальщица цветов, позднее помогавшая престарелому отцу в изготовлении анатомических препаратов. Казалось бы, нет больше надобности вести себя необычно и шокировать окружающих, однако профессор Рюйш — из тех, кто привык не подчиняться общественному мнению, а создавать его. В результате бесчисленных проб и ошибок он изобрел собственный уникальный метод бальзамирования, позволявший ему сохранять тела умерших так, «что они кажутся спящими, даже когда прошло уже много лет».

Рецепт уникального состава хранился в тайне и был утрачен со смертью его создателя. Однако прежде Рюйш с помощью нового метода успел создать музей препаратов, часть которого, так называемый «Анатомический кабинет», современники считали восьмым чудом света и платили немалые деньги за возможность им полюбоваться.
Одним из посетителей кабинета оказался в 1717 г. русский царь Петр I, который был настолько потрясен увиденным, что немедля приобрел целиком его коллекцию за 30 тысяч гульденов, изрядно удивив не только экономных голландцев, но и своих соотечественников. Петр, как известно, деньги тратить попусту не любил, Россия в то время вела изнурительную Северную войну со Швецией, а на подобную сумму вполне можно было приобрести военный корабль со всем снаряжением. Чтобы понять, что побудило русского самодержца совершить столь экстравагантный поступок, нужно знать, что Рюйш был не грубым патологоанатомом, но романтиком и эстетом. Научная достоверность и сохранность препаратов для него, несомненно, были важными целями, однако он ни в коей мере не считал их единственными; поэтому экспонаты его музея, изготовленные с необычайным искусством, образовывали высокохудожественные композиции, наводившие на философские размышления. Однако сказать, что причиной столь дорогой покупки было одно лишь восхищение работами Рюйша, мог бы только человек, совсем не знавший русского царя. В отличие от многих Петр прекрасно понимал ценность уникальных научных коллекций и ту пользу, которую они со временем могут принести его подданным.
По-видимому, все еще находясь под впечатлением от увиденного, он издает в 1718 г. особый указ о монстрах, гласивший, что «всех уродов, как человечьих, так скотских, звериных и птичьих» подданные обязаны сдавать местным властям. Сдавшим выплачивали денежное вознаграждение, а собранные экземпляры отправляли в Санкт-Петербург. Так возникла знаменитая кунсткамера — первый российский музей, где до сих пор можно увидеть несколько сохранившихся препаратов из коллекции профессора Рюйша. А что же сам Рюйш? К тому моменту, когда предприимчивый русский царь лишил его препаратов, собранных за долгие годы неустанного труда, анатому было уже 79 лет, но неугомонный профессор, вместо того чтобы почить на лаврах, тут же начал собирать новую коллекцию.
Одновременно он организовал регулярные публичные вскрытия при свечах, во время которых звучала музыка, подавались кушанья и прохладительные напитки.
(Интересно, как сегодня отнесся бы «высший свет» к предложению выпить, закусить и послушать музыку в виду аккуратно препарированного трупа? Скорее всего, в наше циничное время от одного упоминания такой перспективы многие почувствовали бы себя… не совсем комфортно.

А в XVII веке, когда и в медицину-то верили далеко не все, одному-единственному человеку легко удалось убедить окружающих, что это и есть самое изысканное времяпрепровождение — для знатных и, разумеется, состоятельных особ.)
Наряду со всеми перечисленными занятиями Рюйш на протяжении многих лет публиковал каталог своего музея, в который в итоге вошли детальные описания 1189 анатомических препаратов и 27 собраний экзотических растений. Причем не просто публиковал, а снабжал их литографиями — изображениями, отпечатанными с медных гравюр, что по тем временам являлось вершиной полиграфического искусства. Изданием каталогов Рюйша занимался не кто иной, как Иоганн Волтерс — основатель и поныне наиболее известного в Голландии издательского дома, изобретатель разнообразных новых способов печати иллюстраций. Помимо того, что Рюйш был человеком, абсолютно преданным науке, он стремился сделать ее достижения широко доступными: этому служили не только «Анатомический кабинет» и публичные вскрытия, но и его книги, которые он стремился издавать максимально качественно. Более того, современные переводчики текстов Рюйша, написанных на голландском и латыни, поражаются «ненаучности» его терминологии. Разумеется, великий анатом, учившийся у лучших профессоров Лейденского университета, отлично знал «ученые термины», но сознательно избегал их, полагая, что знания не должны быть скрыты от людей, не владеющих научным языком. Сам постоянно занимаясь анатомированием, он описал несколько новых частей человеческого тела, названных его именем. В их числе мускул Рюйша (кольцевой мускул дна матки) и трубка Рюйша, которую ныне чаще называют Стеноновым или носо-нёбным протоком (эта крошечная трубочка, соединяющая носовые ходы с полостью рта на уровне резцов, также связана с обонянием).
Опубликовав множество научных трудов и сделав почти невероятное для одного человека количество открытий, Фредерик Рюйш умер в возрасте 93 лет, не зная и вряд ли беспокоясь о том, что его открытия будут сперва основательно забыты, а затем вновь совершены уже другими людьми и названы их именами. Именно такая участь постигла вомероназальный орган, или вторую обонятельную систему человека — более ста лет спустя, в 1811 г., ее переоткрыл датчанин Людвиг Якобсон17, и до сих пор вомероназальный орган нередко называют Якобсоновым.
Не умаляя научных заслуг Якобсона, отметим все же, что первенство Рюйша в данном случае неоспоримо; одно из доказательств тому — первое в истории науки изображение органа дополнительного обоняния человека, сделанное триста лет назад профессором анатомии и ботаники Фредериком Рюйшем, несомненно заслуживающим нашего восхищения и доброй памяти.

«ВЕК КОРОНОВАННОЙ ИНТРИГИ», ИЛИ О ТОМ, ЧТО И ПОЧЕМУ МЫ ПОМНИМ

XVIII век. Своеобразнейшая эпоха, когда уездные князьки «от скуки… становятся даже покровителями искусств и интеллектуальными гурманами, переписываются с Вольтером и Дидро, собирают китайский фарфор, средневековые монеты и барочные картины…». Время роскоши рождает людей, стремящихся ею пользоваться, несмотря на отсутствие возможностей, путем мошенничества и обмана. Их имена «на слуху» даже у тех, кто только мимоходом слышал о проделках таких выдающихся мистификаторов и интриганов, как деревенский парень из Сицилии Калиостро, «маг» Сен-Жермен и непобедимый покоритель женских сердец (которого, возможно, и не существовало в реальности) Джакомо Казанова. Они развлекали современников не без выгоды для собственного кармана и исчезли, оставив после себя несметное количество исторических анекдотов, из которых писатели и драматурги последующих веков извлекли, кажется, все, что можно, — и только. Однако XVIII век — еще и эпоха Просвещения, когда развиваются самые разнообразные отрасли знания. В числе прочих расцвета достигает антропология — наука о человеческом разнообразии. Перед ней стоит множество вопросов: отличаются ли человеческие расы друг от друга больше или меньше, чем виды животных?
То, что одни люди командуют, а другие подчиняются, одни пишут книжки, а другие пашут землю, — оправданно, является результатом чьего-либо произвола или простой случайностью? Читатель может предположить, что эти проблемы не имеют никакого отношения к обонянию, и будет не прав. Признаки, связанные с носом, многочисленны и разнообразны, причем могут характеризовать отнюдь не только восприимчивость к запахам.
Многие слышали про френологию — метод Франца Галля (1758—1828), который по форме черепа определял характер человека, узнавал его прошлое и предсказывал будущее, отличал гениев от преступников и простых обывателей.
Подобную дифференциацию пытались проводить и по форме носа. Так, например, считалось, что выступающий нос с горбинкой является признаком высокого интеллекта и, наоборот, нос широкий, приплюснутый или вогнутый говорит о недалекости и примитивной нервной организации его обладателя19. Все это могло бы быть очень лестно для уроженцев Кавказа и, напротив, чрезвычайно обидно для австралийских аборигенов или коренных жителей Западной Сибири, многие из которых курносы, однако впоследствии оказалось, что подобные утверждения совершенно безосновательны. Здесь нелишне вспомнить о том, что Галль в свое время действительно сделал ряд поразительных догадок и предсказаний.

К нему выстраивались очереди из желающих узнать о себе «всю правду», а многие великие мира сего (Наполеон, например), напротив, старательно избегали встречи с ученым, — видимо, опасаясь услышать нечто не совсем лестное о своих душевных качествах и дарованиях. Однако после смерти Галля никому из учеников и последователей не удалось добиться ничего хотя бы отдаленно похожего.
Вероятно, основу его пророчеств составляла не столько форма черепа наблюдаемого, сколько феноменальная интуиция и проницательность самого наблюдателя, и нужно было для этого, как водится, «что-то особенное, кроме знания, чем обладал в мире только один человек…»20. То же и с формой носа. Однако не зря слова «знать» и «обонять, чувствовать носом» употребляются в сходных смыслах. Не в меньшей степени, чем по уровню интеллекта, люди различаются по способности воспринимать запахи. Больше того, существуют ароматы, которые одному человеку кажутся восхитительными, другому — неприятными, а третий их просто не различает.

Учитывая, что от влияния этих запахов может зависеть обучаемость человека, его память, интеллектуальная работоспособность или умение различать оттенки цвета и вкуса, их исследование продиктовано отнюдь не праздным любопытством. Но прежде чем осознать это, ученым предстояло еще во многом разобраться — в связи не только с носом, но и с воздухом, в котором происходит распространение запахов.
До второй половины XVIII века воздух рассматривали как стихию и средство для пассивного переноса чужеродных частиц, влияющих на здоровье организма. Люди научились избегать воздуха, зараженного гнилостными испарениями. Они считали, что несвежий воздух способен ускорять гниение, нарушая равновесие между четырьмя «основными соками»: кровью, флегмой, желчью и черной желчью. Уже тогда во многих странах существовало убеждение, что запахи непосредственно связаны с эмоциями и душевным состоянием человека.
Высвобождение отвратительно пахнущих органических веществ, которое происходило, например, при земляных работах, могло вызвать настоящую панику. Предполагали даже, что запах тела умершего может стать причиной смерти других людей. Распространялись слухи о некоем студенте-медике, который, подержав в руках печень разложившегося трупа, якобы внезапно почувствовал слабость и был доставлен домой, где умирал 70 часов в страшных мучениях21. Запахам приписывалась способность вызывать сыпь, лихорадку и даже помрачение рассудка. Люди начали бояться скученности в бараках и церквях, но особенно — в тюрьмах и на кораблях во время длительных плаваний. Философ Роджер Бэкон, живший в XIII веке, считал наиболее опасным запах чумы, а на второе место по «вредности» ставил тюремный запах.

В то же время очень многие люди полагали, что атмосфера вокруг тела ребенка душиста, благоуханна и может оказывать целительное действие.
Бытовало мнение, что существуют расовые различия, связанные с запахами и выражающиеся в том, что эскимосы, готтентоты и чернокожие африканцы испускают более сильный запах, чем европейцы. Эти соображения хорошо «подтверждали» распространенную тогда идею, что названные группы людей ближе к диким животным, чем слабо пигментированные и, соответственно, «высшие» расы.
В конце XVIII века ароматы широко применяли для
«ревитализации» или оздоровления дурного воздуха. Душистые вещества использовались не только потому, что они делали запах человека более приятным и привлекательным, но и ради их предполагаемой способности предотвращать инфекционные болезни. Традиционно во время эпидемий практиковались как прозаические, так и достаточно экстравагантные способы: одни считали лучшим средством губку, смоченную в винном уксусе, другие предпочитали лимон, утыканный гвоздиками23, или ароматизированный тряпичный мячик, который надлежало нести в руке и время от времени нюхать. Для тех, кто не мог позволить себе держать дома кастрюли с духами, лучшие авторы рекомендовали саше из руты, мелиссы, майорана, мяты, шалфея, розмарина, апельсинового цвета, базилика, тимьяна, лаванды, лавровых листьев, апельсиновой и лимонной кожуры; а также корки айвы. Такие саше должны были постоянно находиться в помещении во время чумы. Букхоз советовал нюхать красные гвоздики и опрыскивать одежду из пульверизатора настоем лесного дягиля.

Даже во времена Чарльза II (1630—1685), короля Англии, Шотландии и Ирландии, считалось, что душистые травы могут быть эффективны против чумы (запаха смерти).
Розмарин задавал тогда уровень цен на рынке. Напротив, постоянно усиливающийся в больших городах запах промышленных отходов (например, от сжигаемого угля) ни у кого не вызывал беспокойства — до серьезной озабоченности проблемами экологии человечеству было куда как далеко.

XIX ВЕК: НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ И НОВЫЕ ЗАГАДКИ

Только к концу XIX века француз Феликс Вик д’Азир опроверг представления о предполагаемой эффективности ароматических паров или веществ, применяемых для окуривания. (Мог ли он предполагать, что в XXI столетии вера в сверхъестественные способности эфирных масел и курительных палочек вновь восторжествует?) Вскоре сделался общепризнанным тот факт, что воздух — не элемент, а смесь газов; это заставило ученых заняться поисками веществ, не просто маскирующих запах, но разрушающих его источник. Химическая борьба со зловонием была усовершенствована применением известковой воды, серной и азотной кислот и сходных с ними веществ.
В 1821 г. Ипполит Клоке (1787-1840) написал 758-страничную книгу про обоняние, рассматривая его в контексте как эволюции научных взглядов, так и социальной истории запахов. Его «Осфрезиология» (osphre по-гречески означает «обонять, пахнуть») стала основным источником «обонятельной» информации для современников и регулярно цитировалась на протяжении всего XIX века. Клоке использовал систематический подход к классификации запахов, описывал возможные их аномалии, анализировал разнообразные возможности использования ароматов и индивидуальные различия в их восприятии. Несомненным достоинством его книги было и то, что она делала достоянием широкой публики открытия ученых, такие как наблюдение Роберта Бойля (XVII век), согласно которому вещество, испускающее запах, теряет вес. При этом реальные научные достижения мирно уживались у Клоке с фантастическими идеями, основанными на интуиции и социальной философии, а многие его утверждения не соответствовали фактам.
В противоположность Клоке, Иоганн Мюллер посвятил обонянию всего семь страниц в своем научном руководстве.
Мюллер, как и многие другие ученые XIX века, решительно отказался от смешанного подхода, в рамках которого точно установленные естественно-научные факты объединялись с умозрительными социальными и философскими идеями, — подхода, преобладавшего в более ранних попытках изучать обоняние. Несомненно, это пошло на пользу истине.

В короткой главе невозможно рассказать все о людях феноменальных способностей и невероятной судьбы, стоящих за сообщениями 6 новых научных открытиях.
Если Рюйш был первым, кто описал орган дополнительного обоняния человека, то другой малоизвестный сегодня ученый — немец Иоганн Бернхард фон Гадден (1824—1886), по-видимому, впервые обнаружил представительство вомероназального органа в переднем мозге — добавочную обонятельную луковицу. С именем Гаддена связана одна из самых загадочных, нераскрытых и поныне детективных историй. Дело в том, что он был не только выдающимся нейроанатомом, но и крупнейшим психиатром. Сейчас редко кто помнит, что в недавнем прошлом способы лечения душевнобольных почти не отличались от содержания опасных преступников, а иной раз оказывались и много хуже: их запирали, заковывали в колодки и цепи, жестоко избивали, нередко показывали за деньги публике, которой разрешалось дразнить несчастных и насмехаться над ними. Гадден осмелился оспорить утверждения старейших психиатрических школ своего времени: долгие годы он последовательно и настойчиво утверждал необходимость гуманного обращения с душевнобольными. В клинике под Цюрихом, которой он руководил, пациентам предоставлялась беспрецедентная степень личной свободы — притом что сама клиника не имела себе равных по рациональной организации и в ней использовалась любая возможность для оказания помощи больному. В 1870 г. Гадден описал добавочную обонятельную луковицу, а в 1875-м его посвятили в рыцари — подобно Рюйшу, этот уникальный человек успешно сочетал общественную, врачебную и административную деятельность с научной работой. Все шло прекрасно вплоть до 1886 г., когда Гадден в составе комиссии из четырех наиболее известных психиатров был приглашен для освидетельствования вменяемости короля Баварии Людвига II. Врачи установили у него паранойю (сейчас это заболевание было бы названо параноидальной формой шизофрении). На основании диагноза король был отстранен от исполнения своих официальных обязанностей и всего через три дня (об оперативности, видимо, кто-то позаботился) отправлен под наблюдением Гаддена в свою летнюю резиденцию на озере Старнберг.
На следующее утро после прибытия Гадден с несколькими сопровождающими отправился с королем на прогулку. Что произошло потом — неизвестно: через несколько часов оба были найдены утонувшими недалеко от берега.

Расследование завершилось в кратчайшие сроки. Было объявлено, что, по-видимому, король во время прогулки внезапно бросился бежать к мелкому озеру, Гадден сделал попытку его остановить, но физически крепкий сорокалетний король оказался сильнее и утопил врача — которого, вероятно, считал главным виновником своего заточения, — после чего покончил с собой. Имелось, впрочем, множество странных обстоятельств: свидетели происшествия отсутствовали, всех слуг короля немедленно арестовали, а окрестным жителям было запрещено покидать дома до окончания следующей ночи. Все это выглядело подозрительно даже для современников — особенно если учесть, что Гадден был опытным врачом и хорошо знал короля, которого наблюдал на протяжении 11 лет. Кажется невероятным, чтобы он отправился на прогулку с опасным пациентом, не приняв необходимых мер предосторожности.
Обоих погибших похоронили с почти неприличной поспешностью, вскрытие не проводилось.
Скорее всего, мы уже никогда не узнаем, что в действительности произошло на берегу озера Старнберг, однако не исключено, что великий психиатр и баварский монарх стали жертвами убийства. Врачебные таланты Гаддена были широко известны, все знали и о том, какую свободу он предоставляет своим подопечным. По-видимому, при дворе нашлись люди, всерьез опасавшиеся, что Гадден сумеет вернуть здоровье сумасшедшему королю либо же необычный пациент воспользуется мягкими условиями содержания, чтобы отомстить своим обидчикам. Увы, мало кто вспомнил, что в лице Гаддена погиб талантливый нейроморфолог, который еще многое мог сделать.

К 1880 г. были получены новые научные данные об анатомии, физиологии и феноменологии обоняния. Однако перед учеными по-прежнему вставали вопросы, ответить на которые казалось невозможным.

ЖЕРТВЫ И ГЕРОИ КЛАССИФИКАТОРСТВА

Долгая история ольфакторных исследований показывает, что внимание чаще всего уделялось поиску неких «первичных» запахов и сведению в стройную систему всех остальных. Это закономерно: вспомним, какое значение для науки имело создание периодической таблицы Менделеева. Возможности использования запахов, безусловно, могли бы оказаться гораздо шире, если бы удалось классифицировать пахучие вещества и понять механизмы обонятельного восприятия. О сложности этой задачи можно судить хотя бы по тому, что она была актуальна еще для Аристотеля и не решена до сих пор, — притом что проблемы обоняния постоянно привлекали внимание незаурядных исследователей. Шведский ученый Карл Линней (1707—1778) широко известен как выдающийся ботаник и создатель первой рациональной системы живой природы — настолько удачной, что биологи используют ее и по сей день. Однако мало кто знает, что гениальный швед, помимо прочего, создал одну из первых классификаций запахов, которая оказала серьезное влияние на дальнейшие попытки их систематизации. Линней составил ряд из семи основных, по его мнению, запахов: пряный, благовонный, амброво-мускусный, чесночный, козлиный, отталкивающий, зловонный28. Через более чем сто лет после Линнея, в 1895 г., новую попытку классифицировать запахи делает известный голландский исследователь обоняния Гендрик Цваардемакер. На удивление даже своим современникам, он не находит ничего лучшего, чем взять за основу список Линнея, добавив к нему только два запаха — «горелый» и эфирный. Ярый противник Цваардемакера, Ханс Хеннинг, предложил в начале XX века (1916) свою систему запахов, оформленную в виде полой призмы. Хеннинг полагал, что разместил по углам этой призмы так называемые основные, или базовые, запахи, а все остальные могут быть локализованы внутри призмы, на ее сторонах или гранях. Не буду утомлять читателя пространным анализом этой идеи: если вы сами попытаетесь разместить на хеннинговской призме, к примеру, запах моря, ацетона или сушеных грибов (равно как и большинство других), то столкнетесь с непреодолимыми трудностями. Любопытно другое: на ряде сайтов современного Интернета желающим поэкспериментировать с изучением обоняния всерьез и небесплатно предлагаются тесты, основанные именно на призме Хеннинга.

Понятно, что до тех пор, пока неизвестно, какие именно особенности вещества определяют его способность пахнуть, любая попытка классифицировать запахи будет гаданием на кофейной гуще (кстати, именно запах поджаренного кофе нередко использовался классификаторами в качестве нейтрального примера). Справедливости ради надо заметить, что если этого не знали Линней с Цваардемакером, то не знают и современные ученые, несмотря на несомненный прогресс науки. Существуют многочисленные гипотезы,^объясняющие запах либо химическими свойствами молекул, либо их физическими особенностями. Проблема заключается в том, что многие соединения, сходные по любому из выбранных признаков, пахнут очень по-разному, и наоборот. Известны, например, два вещества: андростенол и андростенон. Оба — феромоны, обладающие, однако, различимым для большинства людей запахом. Оба имеют достаточно тяжелые молекулы, которые отличаются всего лишь на один атом водорода; но при столь незначительной разнице андро- стенол пахнет мускусом, а андростенон — мочой.

КАК ИЗУЧАЛИ ОБОНЯНИЕ

Отважные ученые XIX века, пытаясь выяснить, только ли воздух может пахнуть, проводили любопытные эксперименты, в том числе и на самих себе. Эрнст Вебер в 1847 г. помещал в собственный нос 10%-ный раствор одеколона, запрокидывал назад голову и старался уловить его запах. Из этого ничего не вышло, по-видимому, из-за неудачно выбранного стимула: одеколон в использованной концентрации мог лишать чувствительности обонятельные рецепторы. Тем не менее, пока не был заново открыт вомероназальный орган, бытовало мнение о том, что для распространения запахов необходима воздушная среда.
Выяснилось, правда, что обонятельные ощущения можно вызвать и еще одним, весьма необычным способом.
Гийом Дюпон (1777—1835), знаменитый французский хирург, вводил пахучие растворы в вену собаки. Собака после этого начинала принюхиваться и вообще вести себя так, как если бы пахло что-либо в воздухе вокруг нее. Позднее тот же эксперимент удалось повторить на людях29 — с тем же результатом. Объяснить это явление, названное «гематогенным обонянием», до сих пор не удалось.
Исключительно сложным оставался также вопрос о центральных проекциях органов обоняния — о том, какие именно отделы человеческого мозга занимаются анализом и переработкой информации, поступающей от обонятельных рецепторов. Установить, где именно локализованы центры обоняния, можно было только в ходе экспериментов на животных и тщательного обследования пациентов с повреждениями определенных центров мозга и одновременно с нарушениями обоняния.
В 1870 г. Вильям Оугл обратил внимание на тот факт, что многие люди с аносмией (частичным или полным отсутствием обоняния), вызванной ударом по голове, имеют повреждения в нижней части височной доли или рядом с ней. Однако клинические данные были очень противоречивыми.

В 1889 г. Джон Хаглинз Джексон представил работу по обонятельным аурам при эпилепсии. В переводе с греческого слово «аура» означает «дуновение, ощущение легкого ветерка»: так у врачей обозначаются ощущения, возникающие у эпилептиков незадолго до приступа и являющиеся его первыми признаками. Существуют ауры двигательные, сенсорные, вегетативные и психические.
К примеру, последние могут выражаться в том, что эпилептик впадает в мрачное, подавленное состояние, подобно человеку, который перенес ужасное горе или предчувствует, что оно должно вот-вот его постигнуть (пугающе реалистичные описания этого явления можно найти в произведениях Ф.М. Достоевского). У ряда больных эти тягостные чувства усугубляются чудовищными обонятельными галлюцинациями. Пациентам с большим трудом удавалось описать свои «обонятельные миражи», но почти всегда они были отвратительны: напоминали запах фосфора, тухлых яиц, горелых тряпок; вызывали тошноту; несли в себе непередаваемое ощущение угрозы. При посмертном исследовании таких больных у них, как правило, обнаруживали достаточно крупные опухоли головного мозга, затрагивающие височную долю.

Наблюдения больных с поражениями головного мозга наводили также на мысль о возможной связи между аносмией и афазией (отсутствием речи). Дело в том, что речевые центры расположены в височной доле, достаточно близко к центрам переработки обонятельных сигналов, и при заболевании могут поражаться одновременно.
Один из исследователей высказал также предположение, что острота обоняния может быть связана с цветом кожи.
По объективным причинам вопрос этот было нелегко исследовать беспристрастно. Мы знаем, что люди, принадлежащие к разным расам, по-разному различают запахи, однако до сих пор неизвестно, носят ли эти различия биологический характер или же в их основе лежат культурные традиции.
Эксперименты на животных позволили ответить на многие важные вопросы. Уже в XIX веке в основном подтвердилось предположение, что для восприятия запахов необходимы обонятельный нерв и обонятельные луковицы, однако целый ряд результатов объяснить так и не удалось.
В 1933 г. Дюссе де Барен отмечал нормальные обонятельные реакции у кошек с полностью удаленной новой корой головного мозга (более древняя кора экспериментальных животных оставалась неповрежденной). Сходные данные были получены и о людях с нарушенными функциями коры; таким образом, было показано, что новая кора человека и животных не участвует в первичном анализе воспринимаемых запахов.
В ряде случаев обонятельные нарушения у человека, несомненно, имели генетические причины. В одной работе начала XX века описан пациент-киевлянин, который был не способен различать запахи, если они не были раздражителями, воздействующими на тройничный нерв.

При обследовании семьи больного выяснилось, что многие его родственники имели тот же дефект, в сочетании с аномалиями зубов, увеличенными большими пальцами рук и чрезмерной сексуальностью. По-видимому, наследственная аносмия могла быть вызвана сцепленным с полом рецессивным геном.
Естественно, ученые проявляли повышенный интерес к случаям «специфических аносмий», полагая, что выяснение их причин может пролить свет на базовые запахи и их восприятие. В журнале «Science» 1920-x гг. была опубликована короткая статья, основанная на забавном казусе31. Перебирая цветы вербены, ученый заметил, что один из них имеет особенно приятный запах. Он указал на это своему ассистенту, однако когда ассистент понюхал предложенный ему цветок, то никакого запаха не ощутил. Вместо этого он выбрал другой цветок, отличающийся особым ароматом, однако на сей раз никакого запаха не почувствовал автор статьи! Затем оба попробовали расположить цветы вербены по степени их пахучести — и снова, к их удивлению, у них получилось два несовпадающих ряда, при описании которых они пользовались абсолютно разными терминами.
Чтобы выяснить, не вызван ли этот факт каким-либо обонятельным дефектом одного из исследователей, надлежало протестировать других людей. Добровольцам предложили выбрать из множества растений вербены цветок с самым приятным запахом. Результат в точности совпал с начальным: хотя группа волонтеров была достаточно велика, одни выбирали запах, понравившийся автору, другие — тот, который предпочел его ассистент; дополнительных вариантов обнаружено не было. При этом все тестируемые вследствие своеобразной «обонятельной слепоты» в принципе не могли понять, как можно было сделать другой выбор. Межполовых различий между ними не было, но предпочтения распределялись таким образом, что на одного человека, восприимчивого к запаху «вербены ассистента», приходилось два человека, чувствительных к запаху «вербены автора», — соотношение, подтверждающее генетическую природу данной закономерности.

В дальнейшем восприимчивость человека к запахам стали изучать с помощью специальных приборов — ольфактометров, один из которых был сконструирован еще в 1887 г. уже известным читателю голландцем Цваардемакером. Этот инструмент был предельно прост: в ноздри ведут две стеклянные трубочки, к ним подсоединены трубочки резиновые, на внутреннюю поверхность которых нанесено пахучее вещество определенной концентрации. По тому, сколько сантиметров резиновой трубочки требовалось испытуемому, чтобы ощутить присутствие запаха, оценивали остроту его обоняния. Таков был самый совершенный ольфактометр конца XVIII — начала XIX века.

ДЕГЕНЕРИРУЮЩАЯ СЕНСОРНАЯ СИСТЕМА ИЛИ НЕОБХОДИМОЕ ЧЕЛОВЕКУ «ШЕСТОЕ ЧУВСТВО»?

Вопрос о том, является ли обонятельная система у приматов, и особенно у человека, «дегенерирующей», интенсивно обсуждался в прошлом. По мнению ряда авторов, обонятельный аппарат претерпел «инволюцию» у птиц, некоторых китов, обезьян и человека. Не раз высказывались предположения, что у предков человека чувство обоняния было развито лучше и играло более важную роль — как у современных млекопитающих-макросматиков (животные с хорошо развитым обонянием (насекомоядные, хищники, многие травоядные). Тех, у кого обоняние развито слабо, называют микросматиками. Это птицы, водные млекопитающие (киты, дельфины, тюлени) и приматы, среди которых самым «малонюха- ющим» является человек).
Есть, однако, и противоположная точка зрения: люди не обнаруживают хорошего обоняния потому, что редко им пользуются, а вовсе не из-за его эволюционного упрощения. К примеру, Э. Тиченер полагает, что «даже тот факт, что запахи не имеют установленной системы названий, как холод или боль, красный или синий, указывает, что они не использовались в жизни человека». Доказывая, что люди все еще наделены достаточно острым чувством обоняния, которое можно развить, он ссылался на племена охотников ботокудо из Бразилии и аборигенов Малайзии: представители этих традиционных сообществ обучаются мастерству в охотничьих играх, где значительную роль играет именно обоняние.
Мнение, близкое к позиции Тиченера, высказал в 1917 г. в своем учебнике Луиджи Лучани. Он хотя и утверждает, что чувство обоняния более развито у «диких рас», нежели у «цивилизованного человека», однако признает, что поведенческие отличия, возможно, возникли в результате более частого использования обоняния и обонятельного «обучения». Лучани упоминает наблюдения Александра фон Гумбольдта, согласно которым перуанские индейцы могут выслеживать добычу по запаху, как охотничьи собаки, и добавляет, что благодаря тренировке фармацевты могут определять по запаху лекарства, врачи — ставить диагнозы, а слепые и глухие люди — отличать одного человека от другого.
Итак, наступил XX век. Поскольку век этот был предельно насыщен событиями, в том числе и научными, мы не слишком погрешим против исторической справедливости, если будем судить о происшедшем с высоты наших дней.

МНЕНИЯ И СПОРЫ СОВРЕМЕННЫХ УЧЕНЫХ

Сказать, что о запахах и их восприятии все давно известно, может только человек, весьма далекий от реальной науки. Между тем эта фраза в последние годы все чаще стала мелькать в популярной печати и электронных СМИ и, как следствие, звучать из уст не только обывателей, но и тех, кто претендует на роль создателей «общественного мнения». Подлинное же положение дел и сложнее, и интереснее, чем его нередко изображают.
Современной науке известно, что восприимчивость к запахам не только очень индивидуальна — она зависит от пола, возраста, особенностей воспитания, культурных традиций и состояния здоровья индивидуума. Например, запах андростенона большинству людей напоминает запах мочи, но есть и такие, кто воспринимает его как аромат сандалового дерева или не различает вовсе36. Но и здесь обнаружилось много неожиданного. Так, предположение, что с возрастом обоняние ухудшается, подтвердилось лишь отчасти. Ухудшения на уровне рецепторов действительно начинаются очень рано, уже лет в двадцать, однако способность различать запахи может зависеть также от умения назвать запах, обонятельной памяти и жизненного опыта, а потому испытуемые в возрасте далеко за тридцать нередко лучше справляются с обонятельными тестами, чем дети и подростки. Более того, вкусовая и обонятельная чувствительность к некоторым веществам (аминокислотам) с возрастом повышается: по результатам испытаний семидесятилетние легко «обходят» двадцатилетних!
Примерно треть людей способны идентифицировать собственный запах и запах своего партнера среди 10 предложенных на выбор образцов. Около 50% ошибаются при определении того или другого. Еще примерно треть человечества может отличить мужской запах от женского. Характеризуя «вслепую» человеческие запахи как «приятные» или «неприятные», испытуемые обоего пола, как правило, относили к числу приятных именно женские запахи. Женщины чаще, чем мужчины, считают свой запах приятным (Адольф Гитлер, которому, по слухам, очень нравился запах собственных подмышек, видимо, был исключением из правила). Наконец, представители обоих полов обычно относят запах своего сексуального партнера к приятным — независимо от того, что думают по этому поводу окружающие.

В абсолютном большинстве случаев матери легко узнают по запаху вещи и одежду своих детей, а новорожденные младенцы предпочитают запах материнского молока чужому. Есть сведения о том, что детеныши млекопитающих вырабатывают особые феромоны, которые стимулируют материнское поведение у самок и позволяют матерям отличать своих малышей от чужих39. За подобное действие запахов также отвечает дополнительное обоняние: известно, что кормящие овцы, у которых был поврежден вомероназальный орган, кормили всех ягнят без разбора, тогда как в норме они подпускают к себе только собственных детенышей.
Новейшие методы исследований — компьютерная томография, ядерно-магнитный резонанс — позволили обнаружить явление так называемого «слепого обоняния», когда человеку кажется, что он не чувствует никаких запахов, однако сигнал о воздействии одоранта поступает в мозг и вызывает там определенные реакции, влияющие на поведение. Именно так действуют запахи, воспринимаемые дополнительным обонянием.
Кстати, согласно новейшим данным, вомероназальный орган млекопитающих обладает почти невероятной чувствительностью: он способен воспринимать вещества в концентрации 10″11 М — это количество, соответствующее примерно 0,00000000001 грамма углерода!
Современные исследования отчасти подтвердили опыты XVIII—XIX веков, доказывающие зависимость обоняния от височной доли головного мозга, однако эта проблема пока далека от однозначного разрешения. Кроме того, связь между мозгом и обонянием, по-видимому, сложнее, чем предполагалось ранее. При экспериментальном «отключении» восприятия запахов у животных не только нарушалось поведение, непосредственно зависящее от обоняния, но и менялась возбудимость и эмоциональность, гормональный статус и функции основных нейрохимических систем.

Непросто оказалось разобраться не только с мозгом, но даже с ноздрями. Выяснилось, что правая ноздря лучше различает незнакомые запахи, чем левая. Для знакомых запахов такой закономерности не наблюдается: обе ноздри различают их одинаково, причем точнее незнакомых.
Левая ноздря оценивает запахи менее положительно, чем правая, и точнее определяет происхождение запаха. Здесь уместно вспомнить, что в трактатах йогов еще за тысячи лет до нашей эры различались «правый» и «левый » вдохи; возможно, вскоре нам удастся понять и причину подобных различий.
Сегодня ученые по-прежнему применяют ольфакто- метр, однако его изобретатель Цваардемакер вряд ли узнал бы свое детище в современных приборах, позволяющих выявить реакцию одной-единственной обонятельной клетки, различимой лишь с помощью микроскопа. Причем реакция определяется по электрофизиологическим признакам, а не со слов испытуемого, который легко может ошибиться, особенно когда речь идет о ничтожных концентрациях одоранта. Из научной диковинки ольфактометрия превратилась в рядовое медицинское обследование: обнаружено, что первым признаком таких грозных болезней, как синдром Альцгеймера и шизофрения, не говоря уже об обычных и столь частых ныне неврозах, являются именно нарушения обонятельной чувствительности.
Много интересного сулит изучение «новых» органов обоняния, и прежде всего вомероназального органа — загадочной структуры, способной управлять сексуальным, общественным и родительским поведением человека помимо его воли, а также регулировать настроение46. Обнаружив источники феромонов в растениях (эти разработки сейчас активно ведутся), мы получим не только новые духи и косметические средства, позволяющие чувствовать себя именно так, как хочется, но и, возможно, новые медицинские препараты и просто вещества, способные сделать жизнь более комфортной.
Оказалось, например, что обонянием активно пользуются не только люди, но и отдельные клетки человеческого тела, в частности сперматозоиды. В Америке ученые работают над созданием противозачаточных средств нового поколения, которые должны будут блокировать «обоняние» сперматозоидов, мешая им находить яйцеклетку по запаху. В перспективе это может означать отказ от гормональных противозачаточных средств, большинство которых обладает нежелательными побочными эффектами.

Давно известно, что наша симпатия или антипатия к человеку может зависеть от его запаха, который, подобно отпечаткам пальцев, у каждого абсолютно индивидуален и определяется набором генов. Больше узнав о соответствии между генетическим кодом, запахом и психикой, люди могли бы успешно решать самые разнообразные проблемы — от создания «идеальных» семейных пар до сведения к минимуму производственных и этнических конфликтов47. Действительно, ксенофобия может возникать под действием запаха. Быть может, прежде чем мы столкнемся «нос к носу» с представителями иных цивилизаций, стоит подумать о том, как может подействовать на нас их запах? Что, если после столь долгого и трепетного ожидания контакта с «космическим разумом» мы начнем палить друг в друга изо всех пушек только потому, что кому-то чей-то запах покажется «агрессивным»? Впрочем, и в нашем сегодняшнем обществе существуют сложнейшие проблемы доминирования, сотрудничества и конкурентных отношений. Они до сих пор стоят человечеству большой крови, а ведь многие из них могли бы быть решены уже сейчас, будь наши знания о влиянии запахов более совершенными…
Ароматерапия… Одни воспринимают ее как панацею от всех проблем и болезней, для других же она — жульничество и шарлатанство. Среди первых преобладают люди, далекие от биологии, косметологии и медицины, вторые — в основном профессионалы; и, однако, обе стороны заблуждаются. Конечно, человечество использовало эфирные масла на протяжении тысячелетий. Еще Гиппократ утверждал, что путь к здоровью лежит через ароматические ванны и массажи. Однако навязчивая современная реклама ароматерапии с ее соблазнительными посулами нередко принимает почти анекдотический характер. Декларируемая «естественность и безопасность» аромате- рапевтических воздействий сплошь и рядом оборачивается у доверчивого потребителя аллергиями, головными болями и обострениями хронических заболеваний.
К счастью, ситуация постепенно меняется к лучшему. Тестированием ароматических масел сейчас занимаются серьезные клиницисты, а покупатели постепенно приучаются понимать, что одинаковые баночки с надписью «Масло чайного дерева», чуть ли не на порядок отличающиеся по цене, разнятся не только цветом этикетки.
При этом положение дел в разных странах неодинаково.

Если в Великобритании эфирные масла активно используются в уходе за больными (притом что научные данные об их эффективности весьма скудны), то в других европейских государствах, например во Франции, ароматерапия применяется в медицине крайне редко и осторожно, зато количество научных публикаций в ее поддержку непрерывно растет48. Доказано, что некоторые эфирные масла обладают выраженным бактерицидным действием, которое можно усилить, правильно комбинируя эти вещества.
В ряде случаев ароматерапевтические воздействия приносили несомненную пользу как мягкие успокаивающие средства, в послеоперационной терапии, онкологии, а также при беременности и родах. С их помощью можно снимать усталость, улучшать настроение, стимулировать местное кровообращение и отпугивать насекомых. Есть также данные о том, что эфирные масла влияют на состояние головного мозга и поведение человека. Таким образом, утверждать, что польза ароматерапии всегда была основана только на эффекте плацебо, видимо, нельзя.
В то же время приходится признать, что большая часть привлекательных обещаний, звучащих из уст производителей и рекламодателей, не имеет под собой научных оснований.

Много нового стало известно и о «языке» феромонов.
Так, ранее считалось, что феромоны строго видоспеци- фичны, а следовательно, пахучие сигналы собаки абсолютно непонятны лисице, и наоборот. Ныне же выяснилось, что в природе есть вещества, которые могут служить феромонами одновременно для бабочек и… слонов!51 Наличие такого «химического эсперанто» открывает новые перспективы не только для зоопсихологов, но и для парфюмеров. Примечательно и то, что смысл информации, передаваемой при помощи феромонов, возможно, зависит от количества пахучих молекул: мало — одно сообщение, много — совсем другое.
Однако же не все в одорологии идет успешно. Восходящие еще к Аристотелю попытки систематизировать запахи до сих пор не привели к значимым результатам.
Несмотря на обилие исследований, публикуемые классификации по-прежнему основаны на эмпирических, полуэмпирических или чисто статистических данных. По- видимому, наука о запахах еще ждет своего Менделеева.
Не лучше обстоят дела и с нашей способностью характеризовать запахи или ощущения от них при помощи слов. Однако взаимосвязь между речевыми центрами в мозге человека и структурами, отвечающими за восприятие запахов, активно исследуется, и прогресс в этой области возможен в самое ближайшее время.
По большому счету, сейчас только начинается изучение такой загадочной области, как взаимовлияние разных органов чувств. Понятно, что и люди, и животные почти никогда не полагаются только на зрение или только на обоняние — как правило, для получения любой информации используется комплекс сигналов, в котором, в зависимости от ситуации, могут преобладать те или иные стимулы. Однако лишь недавно было установлено, что зрительное восприятие может зависеть от того, что мы одновременно едим, нюхаем или трогаем, — и наоборот.
Некоторые запахи, например запах карамели, могут усиливать сладкий вкус пищи, другие же, напротив, подавляют его (то же и с кислым вкусом). Есть данные о том, что под влиянием определенных эфирных масел — розового, бергамотового и гераниола — чувствительность зрения к зеленому цвету в дневное время повышается, а к красному — понижается.
Качество, а значит, и эмоциональная окраска восприятия запахов зависит от множества причин: тока воздуха через носовую полость и секреции слизи, состояния рецепторов и отношения человека к тому, что с ним происходит.

К примеру, если испытуемым говорили, что предлагаемые ароматы естественны и полезны для здоровья, наблюдалось очень быстрое привыкание к запаху; когда же участникам эксперимента давали понять, что данный запах может быть вредным и опасным, происходила сенситизация, то есть увеличение обонятельной чувствительности (на самом деле в обеих группах предлагались нейтральные запахи, не приносящие ни вреда, ни пользы)55. Другой крайне любопытный результат был получен японскими исследователями. Две группы людей находились в помещениях, где присутствовал слабый запах одного и того же искусственно синтезированного химического вещества. Одной группе запах предъявили в момент радостного события (неожиданная выплата премии), а другой — при решении простой с виду математической задачи, которая содержала запрограммированную ошибку и потому в принципе не могла быть решена, несмотря на все старания испытуемого. Волонтеры не знали, какого рода эксперимент с ними проводят, а концентрация вещества была так мала, что никто из них обонятельных воздействий не ощутил. Когда через некоторое время обеим группам снова дали понюхать это же вещество в большей концентрации и попросили сказать, что они думают о запахе, первая группа оценила его как однозначно приятный, вторая же — как отвратительный.
Таким образом, запах не только может испортить или улучшить настроение: само обонятельное восприятие человека зависит от эмоций, которые он в данный момент испытывает.
XX век в науке был эпохой генетических и моле- кулярно-биологических исследований; их результаты оказались очень важны и для понимания обонятельных процессов. Сейчас уже никто не рискнет назвать человеческие органы обоняния «примитивными и дегенерирующими», как это нередко делали ученые в XIX—XX веках.
Да, наше обоняние хуже, чем у большинства животных.
И тем не менее каждая обонятельная область человека площадью всего 2,5 квадратного сантиметра содержит миллионы чувствительных клеток, образующих более тысячи различных классов, причем в каждой из них работает только один, строго определенный ген из семейства обонятельных рецепторов57. Примерно по 10 000 нейронов вырабатывают и несут на поверхности «свой» рецептор, и каждый из них посылает отросток в обонятельную луковицу своего типа, в результате чего там формируется объемная «обонятельная карта». Давно ли вомерона- зальный орган считали еще более примитивным, чем орган основного обоняния? В конце XX века выяснилось, что нейроны вомероназального органа могут иметь не один, а несколько типов рецепторов; при этом «вомеро- назальная карта» клубочков, расположенных в добавочной обонятельной луковице, намного сложнее, чем основная.
Только за восприятие феромонов отвечают целых три генных семейства, в каждом из которых более ста генов.

Механизм обоняния, судя по всему, весьма совершенен, поскольку мы в состоянии воспринимать не только тысячи запахов привычного для нас мира, но и запахи синтетических веществ, которых ранее в природе не существовало, или, например, запах лунного грунта.
Похоже, что большая часть человеческих генов, кодирующих обонятельные рецепторы, — это гены неработающие, так называемые «псевдогены»59; отсюда и наша обонятельная несостоятельность в сравнении с млекопи- тающими-макросматиками. Однако исследование генетических основ обоняния человека продолжается, и делать грустные выводы о том, что природа «обделила» нас обонятельными генами, пока преждевременно.
Завершая этот краткий экскурс в историю изучения обоняния, хочется еще раз вернуться к науке о человеке — антропологии. Эта область знаний у нас не слишком популярна, и мало кому известно, что французские энциклопедисты и немецкие философы XVIII века возлагали на нее огромные надежды: считалось, что антропология не только сосредоточится на проявлениях человеческого разнообразия, но и объединит усилия других наук для его изучения. Мы могли бы знать значительно больше о человеческом обонянии, если бы строили его исследование на антропологических принципах. Участие культурологов, историков, социологов, философов и лингвистов в решении обонятельных проблем могло бы стать залогом успеха в стремлении ученых овладеть «последним бастионом» неизведанного в области человеческих органов чувств. Весьма важную роль в решении столь многоплановой проблемы может сыграть и художественная литература: ведь именно писатель Марсель Пруст пробудил интерес ученых к такому интереснейшему явлению, как «обонятельная память» (оно даже было названо по его имени — «феномен Пруста»).