Выдержки из книги «АРОМАТЫ И ЗАПАХИ В КУЛЬТУРЕ» — 9

ТЕОРИЯ ОБОНЯНИЯ

Люсьенн А. Рубен
ЗАПАХОВЫЕ СИГНАЛЫ И ПРОСТРАНСТВО ПРАЗДНЕСТВА В ЕВРАЗИИ *

Любая группа людей постоянно окружена многочисленными запахами, которые обволакивают ее сложным, зависящим от сезона облаком самых разных ароматов.
Распространяемые таким образом импульсы подобны сообщениям, поступающим в повседневную реальность — как будничную, так и праздничную — в качестве всем понятного текста.
Эта сигнальная система, основанная на ольфактор- ной информации, устанавливает иерархию предметов, животных и людей в пространстве, занимаемом данной группой, и одновременно определяет ее положение на оси времен года. Любопытно, что эта жестко упорядоченная и всеобъемлющая обонятельная информация как система классификации до сих пор не учитывалась учеными.
Поэтому мне показалось необходимым, во-первых, дать название этой системе, а затем определить ее характеристики и функцию. Таков предмет исследования в «Мире Запахов».
Когда я в общих чертах обрисовала направление этой работы Роже Бастиду, он со свойственным ему остроумием заметил: «Знаете, мне тут, не понюхав, не разобраться!» В самом деле, каждая группа людей, включая разные комбинации запахов в систему соответствующих смыслов, делает запах носителем латентного сообщения, побуждающего к действию. Другими словами, в любой точке земли цепи запахов неотделимы от определяемого ими конкретного пространства, в котором они действуют — временно или же постоянно.

Однако в самой сердцевине человеческого быта есть особые места, где концентрация запахов максимальна; в частности, это места, которые данная группа отводит под празднества. Более того, к какой бы категории ни относилось празднество — будь то семейное чествование какого- то этапа индивидуального жизненного цикла, или ликование горожан или крестьян в честь святого покровителя, или церемония вступления в цех, — оно обычно выбивается из будничной повседневности; сценарий, закрепленный в нем коллективной памятью, всегда открыт для нововведений, но все же имеет свой собственный, традиционный порядок2, полностью независимый от повседневных обстоятельств, и от начала до конца нацелен на выполнение определенных функций, ради которых он и существует.
Кроме того, если речь идет о ежегодном деревенском празднестве, в ходе которого под эгидой святого заступника каждый раз заново подтверждается молчаливый договор солидарности всех местных жителей, то организация праздничного пространства являет собой порядок, прямо противоположный обычному: это время «преизбытка бытия», по выражению АрлеУг Фригу, порой даже крайности, никогда, впрочем, не превращающей празднества в хаос.

РОЛЬ ПАХУЧЕГО ВЕЩЕСТВА КАК ПРЕДВЕСТИЯ ПРАЗДНЕСТВА

Прежде чем приступить к рассмотрению многочисленных связей, существующих между пучками запахов и пространством празднества, следует подчеркнуть устойчивую роль пахучего вещества как предвестия праздничной поры.
В самом деле, приготовления к дням отдыха и веселья повсюду непременно включают в себя чистку места торжества — государственных зданий, частных домов, улиц и площадей квартала, — так что вся эта широкая кампания по ассенизации, сосредоточивая вокруг праздничного пространства по-царски приятные запахи, помещает его в зону благоухания. Безусловно, со времен Античности, а быть может, и с неолита, все человеческие учреждения поддерживают вокруг пространства обитания букет запахов, по опыту воспринимаемый как благоприятный для выживания, и особенно во время подготовки к предстоящему празднеству. Короче говоря, шлейфы приятных запахов предупреждают о близящемся празднике и, создавая ощущение эйфории, подготавливают к нему людей на подсознательном уровне.
У известных праздников можно выделить еще одну черту, относящуюся непосредственно к конфигурации праздничной ауры. Эта аура создается в конкретном, всем известном месте, чей периметр очерчивается с помощью ярких знаков: душистых букетов, гирлянд из зелени или цветов, разноцветных бумажных лент. Тем самым на время празднества среди пространства жилой зоны четко выделяются особые секторы, которые не затрагивают отдельные изолированные от праздника островки. Там, например, укрываются семьи, которые из-за недавнего траура избегают праздничной ауры.

Внутри очерченного таким образом периметра пути к кульминационным точкам празднества нередко обозначаются пахучими сигналами. Так, издавна закрепилась традиция разбрасывать по земле ворохи душистых трав: она существовала в Европе на протяжении всего Средневековья, затем перекочевала в Латинскую Америку, прежде всего в Гватемалу, и по сей день сохраняется в Средиземноморье. Как явствует из исследования о. Саравелли-Ретали о Сартене, еще в начале XX века этот обычай соблюдался на корсиканских свадьбах. На дорожке, ведущей к дому новобрачных, под камни подкладывали букетики цветов.
Гости подбирали их и клали на их место несколько монеток, на радость детворе.
Еще и сегодня в греческих церквах принято в праздничные дни разбрасывать по центральному проходу мирт и лавр; на острове Гидры в Страстной четверг храм Божий устилают свежим шалфеем.
Какова же, в свете распределения запахов между обычным пространством и полюсами празднества, роль пахучих веществ внутри самой церемонии? Каков их удельный вес в метаморфозе, превращающей данное географическое пространство — деревенскую площадь, горный склон или гостиную жилого дома — из простого «места для вещей», как говорил Гольбах, в пространство почитаемое, несущее в себе связную систему коллективных образов и тем самым подготовленное к торжествам, которые их увековечат? Мы рассмотрим действие этих запаховых актантов на двух примерах: обрядах приема в цеховое братство в дореволюционной Франции и похоронных ритуалах в Непале.

ПАХУЧИЕ ФЛЮИДЫ, РАСПОРЯДИТЕЛИ ЦЕХОВЫХ ОБРЯДОВ ВО ФРАНЦИИ СТАРОГО РЕЖИМА

Благодаря «Книге ремесел» Этьена Буало, написанной в XII веке, мы точно знаем, что старинный цех tallemeliers, в XVI веке превратившихся в булочников, относится к первой группе ремесел, связанных с продуктами питания. Он платит королю цеховую подать (droit de maitrise) и при каждой смене царствования должен уплачивать подать за подтверждение своих привилегий. После трех лет ученичества, необходимых для получения звания подмастерья, своего рода помощника мастера, человек обязан еще полных три года прослужить в лавке своего хозяина, при этом нередко в качестве члена семьи — через брак с хозяйской дочерью. В конце последнего этапа соискатель получает звание мастера, недоступное для многих подмастерьев-зятьев из-за дороговизны пирушек и расходов на создание кулинарного «шедевра»; это означает, что цех в лице его старшины, Главного Пекаря, признает его высшую компетентность в ремесле.
Для нашей темы полезно рассмотреть, где и как происходила церемония по приему мастера в цех в Париже XVI века. Церемония эта, своего рода пропуск из компаньонов в мастера, проводится спустя три года после официального допуска к званию мастера. Она происходит в доме главы цеха, в специально отведенной для этого комнате; назначается она на первое воскресенье после Крещения.
Новый мастер-булочник, заплатив все, что положено, должен принести новый глиняный или фаянсовый горшок с розмарином, с корнем и с ветвями, увешанными сладостями — засахаренными орехами, апельсинами и другими подходящими фруктами, в зависимости от времени года6. Новый мастер в присутствии прочих мастеров и цеховых присяжных подносит этот горшок Главному Пекарю со словами: «Хозяин, я отслужил свой срок». Тогда Главный Пекарь спрашивает у присяжных и у сопровождающих его старых мастеров, «верно ли это, имеет ли горшок положенную форму и следует ли его принять». В случае утвердительного ответа Главный Пекарь принимает мастера и вручает ему грамоту. К середине XVII века горшок с розмарином и прилагающиеся к нему сладости были заменены одним луидором.
Розмарин, Rosmarinus officinalis, еще со времен Античности считался во всей Европе особо почитаемым ароматическим растением. И поныне на огромных территориях, от Англии до Польши, а в особенности в Провансе, Эльзасе и на Крите, он используется в свадебных церемониях. Кроме того, розмарин часто воскуряли в церквах во время отпевания вместо слишком дорогого ладана.
Именно этот престижный статус растения проливает свет на церемонию приема в цех. Действительно, церемония выстраивается вокруг вноса в комнату цеха ароматного растения, живого, укорененного в земле и празднично наряженного — его ветви украшены сластями.
Именно появление пахучих флюидов делает кандидата достойным признания и приема в цех. Тем самым вопрос Главного Пекаря обретает все свое символическое значение: ведь согласно обычаю горшок с розмарином, имеющий «положенную форму», гарантирует профессиональную компетентность претендента.
В этом цеховом пространстве комната, где происходит прием в мастера, в полном смысле слова «украшена» ароматом пахучей эмблемы, позволяя тем самым совершить ритуал самым благоприятным образом. Душистый запах здесь освящает одновременно и помещение, отведенное для цехового ритуала, и признание профессиональной состоятельности нового члена цеха.
Таким образом, в коллективной памяти закрепляется тесная связь между запаховыми полюсами и определенным пространством: первые сообщают второму то достоинство и жизненную силу, которыми оно в каком-то смысле наделяет события, разворачивающиеся в его границах.

ПРОСТРАНСТВО ЗАПАХА И ПОГРЕБАЛЬНЫЕ РИТУАЛЫ В НЕПАЛЕ

В торжествах кусваров по поводу окончания траура обнаруживается еще более глубокая связь между праздничным пространством и пучком душистых растений.
В конечном счете через эту связь устанавливается прямое сообщение между миром живых и загробным, потусторонним миром. В Непале кусвары принадлежат к касте лодочников и проживают вдоль рек, что орошают гималайские долины на средней высоте. Длительные наблюдения, которые вела за ними на протяжении нескольких лет наша коллега Корнелия Жест, и работы, опубликованные ею начиная с 1977 г., дают нам представление об этой чрезвычайно значимой обрядовой системе.
Судя по всему, главным элементом религиозной жизни кусваров является почитание предков и верования, касающиеся загробного мира. Мы рассмотрим только последние.

Их незримый мир населен множеством «питров» (душ умерших), благодетельных или зловредных, но в любом случае внушающих страх своим слугам, «ботам», божествам низшего разряда, а также разного рода гениям, и духам… способным воплощаться в людей; такие люди, вследствие своей одержимости, приобретают некоторые сверхъестественные возможности.
Корнелия Жест

Рассматриваемый обряд должен быть проведен в течение года после смерти; сердцевиной ритуала, длящегося три дня, является возвращение души покойного. Жест пишет:

Он глубоко упорядочен и требует участия всей общины.

В действительности ход церемонии распадается на два взаимодополнительных отрезка, в рамках которых источник запаха играет прямо противоположную роль.
Первый отрезок организуется вокруг призывания души покойного его семьей, облаченной в траур, затем вокруг приготовлений к встрече души на территории деревни и, наконец, ее вступления в родной дом, где для нее символически обустраивается жилище. Именно на этом пространстве, четко обозначенном через определенный аромат, умерший даст знать о своих желаниях голосом одержимой им женщины, погруженной в транс. Второй отрезок связан с чествованием деревней «питра». Ему подносится запас провизии и символическая упряжь, необходимые для долгого путешествия обратно, в мир умерших, куда его настойчиво зовут вернуться ритуальные песнопения.
Весь ход этого празднества демонстрирует, что коллективное сознание отводит первостепенную роль душистым растениям: благодаря испускаемому ими благоуханию они позволяют жителям деревни сообщаться с иным миром, миром мертвецов и богов. В песнопениях, придающих ритм обряду, последовательно упоминаются многие виды душистых растений; но основное место в них отводится базилику, для непальцев — бабари.
Как я показала в другом месте, в Евразии базилик, Ocirnum basilicum, имеет разный статус: от обычной кулинарной специи в Западном Средиземноморье до почитаемого благовония, основы социальных отношений, связанного с погребальными приношениями на всем Ближнем Востоке. Однако именно у непальских кусваров он приобретает наибольшее значение.
Уже в первый же день ритуала он прославляется в песнопениях о возвращении «питра» в мир живых:

У цветка бабари хороший запах.
У цветка годавери хороший запах.
У цветка макамали хороший запах.
У цветка дитурханги хороший запах.
Приходите вдыхать хороший запах.

После того как гости, иногда после целого дня пути, приходят в дом, где царит траур, на стене напротив входной двери торжественно очерчивается белой краской жилище для души умершего. Оно изображается в виде большого квадрата, разбитого вертикальными и горизонтальными чертами на отсеки, где изображается также все имущество «питра». Когда рисунок закончен, перед ним протягивают веревочку, на которую вешают новую одежду для возвращающейся души умершего и большие пучки базилика. На время трехдневного ритуала индивидуализированное таким образом пространство настенного рисунка становится священным. Второй день ритуала отведен для возведения высокого алтаря для всех душ данного рода; он строится в пределах деревенской ограды, но в стороне от жилых домов. Нужно также, чтобы «бот» (напомним: второстепенное божество, слуга усопшего) завладел своим представителем-человеком, юношей лет двадцати.
В одеянии и аксессуарах последнего повсюду присутствует базилик.
Молодой «бот», ноги и лицо которого вымазаны каолином, держит в правой руке саблю, украшенную колокольчиком, а в левой — веточки базилика. Чуть позже юноша, погруженный в транс, начинает танцевать, а затем в сопровождении четверых молодых людей отправляется к родовому алтарю, возведенному предками. Ближе к вечеру к алтарю под барабанный бой подходит глава семьи усопшего. Душе покойного приносится жертва на четыре стороны света. Затем все пляшут вокруг алтаря и процессия возвращается к дому, причем семеро юношей, вымазанных каолином и с ветками базилика в руках, поют:

Мы держим в руках
Ветви бабари.
У цветка бабари хороший запах.
У цветка макамали хороший запах.
У цветка годавери хороший запах.
Придите, питр, придите!
Придите, питр, придите!

В принципе, уточняет Корнелия Жест, душа умершего садится на базилик, когда на пути назад, к дому умершего, непрерывно звучит «песнь цветов». В этом случае растение начинает дрожать, а Человек, который держит его в руках, становится одержим духом покойного. Песнопение с перечислением душистых цветов вновь исполняется по возвращении в дом «питра». Вечером его повторяют все участники ритуала, уже внутри дома. Затем семья усопшего, а с ними и молодой «бот» с саблей и базиликом, выходит наружу. Тогда одна из женщин, держа в руках ветвь базилика, впадает в транс, пляшет, и вскоре ею завладевает дух усопшего. Она устремляется в дом, садится под настенным рисунком, то есть перед жилищем «питра», и, в окружении всех участников ритуала, начинает вещать пронзительным голосом. Глава семьи толкует ее речи, подобно дельфийским жрецам в Древней Греции, толкующим, как оракулы Аполлона, слова пифии. Заметим, что пифия хоть и не держала в руках веточки базилика, но жевала листья лавра, то есть пахучего растения. Это свидетельство — важный этнографический вклад в изучение ныне существующих форм очень древних ритуалов, которые оно помогает понять.
После того как дух умершего высказал в течение ночи свою последнюю волю, женщина, в которую он вселился, смазывает лоб членов семьи специальным маслом, очищая их тем самым от нечистоты траура. Певцы вновь исполняют «песнь цветов и хорошего запаха». Тем временем занимается заря третьего дня ритуала, а с нею начинается и второй его отрезок.
Здесь нельзя не заметить весьма значимого для нас обстоятельства: из дальнейшего ритуала полностью исключен базилик. Его больше не упоминают в песнях; юный «бот», воплощающий слугу души умершего, теперь держит в руках не базилик, а цветущий кунжут. Наконец, в песнопении, служащем сигналом того, что «питр» отправился в Мир Мертвых, упоминаются сотрапезники базилика из первого дня ритуала, но сам базилик, распрощавшийся с покойным, отсутствует. «Питр» пришел. Он навестил семью, сообщил ей свои желания, и теперь ему пора уходить. Одновременно с ним исчезает и базилик, на протяжении трех дней бывший его запаховой конкретизацией в пространстве деревни. Тем самым это пространство освобождается от потустороннего гостя и целиком возвращается миру живых.

Ритуал непальских кусваров служит прекрасной иллюстрацией того, какое значение они придавали пахучим сигналам на отведенном им пространстве. Попеременно заполняя различные его участки, запахи на миг устанавливают связь с загробным миром, в ходе которой вся община вновь воссоединяется с этой иной, незримой и страшной реальностью.
Итак, благодаря пахучим веществам пространство праздника размечается целым рядом мимолетных или устойчивых сигналов, наделенных четкими функциями. Все рассмотренные нами до сих пор запахи относятся к разряду благовоний, ясно отражающему эстетические предпочтения данной группы.

ЗЛОВОННЫЕ КОМПЛЕКСЫ В ОБРЯДОВОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Напротив, при более широком подходе, учитывающем различные категории празднеств, в ряде случаев в праздничном пространстве наблюдается настоящее засилье зловонных комплексов. Остается расшифровать смысл этих тошнотворных сигналов.
Особенно показательны в этом смысле празднества, до сих пор существующие в приронском Провансе и связанные с фигурой Тараски и ее приближенных. Наиболее блистательное из них — празднество в Тарасконе, приуроченное к понедельнику после Троицы. Главным моментом празднества является жертвенная процессия Тараски, в которой принимают участие все ремесленные корпорации. Церемониал ее был установлен еще королем Рене, основавшим в 1474 г. орден Тараскаиров, или Рыцарей Тараски, чьей обязанностью было шествовать вокруг чудовища, которое ведет облаченная в голубой плащ святая Марта, покровительница города.
Праздничное шествие обходит весь город, тем самым очерчивая вокруг жилищ охранный круг. Характерной чертой этой ритуальной процессии по традиции является испускаемое ею тяжкое зловоние, к которому добавляются разного рода насильственные действия по отношению к присутствующим — то пастухи мажут прохожих можжевеловым маслом, то моряки обливают их грязной, воняющей тиной водой. Особенно опасно приближаться к самой Тараске: шутихи и петарды брызжут из глотки и глаз чудовища и его длинного, напоминающего жердь хвоста, который несут пятьдесят мужчин и от которого прохожие шарахаются во все стороны.

По свидетельству Мишле, посетившего город, в прошлом веке праздник считался неудачным, если никому из зрителей не сломали хотя бы руку! Эти излишества проясняют главную функцию празднества. Действительно, Дракон, с которым отождествляется Тараска, принадлежит к разряду фантастических существ, со времен греко- римской Античности опознаваемых по зловонному дыханию. Лернейская Гидра, чудовище из Меца (Graouilly), Дракон из Ниора и им подобные испепеляют приближающегося человека своим тлетворным дыханием.
Кроме того, известно, что зловоние повсюду сопровождает общественный беспорядок. Еще в древней Месопотамии проявляется устойчивый и тесный союз между вонью и демоническими силами, тогда как благоухание всегда сопутствует благодетельным божествам.

В этом свете тарасконское шествие обретает внутреннюю логику. Благодаря ритуальному упоминанию злодеяний, связанных с мифическим чудовищем и сведенных в пространстве дурно пахнущей процессии, периодически провоцируется образование своего рода гигантского фиксационного абсцесса, который из года в год обеспечивает очерченному им жилому пространству безнаказанное существование: жители препоручают себя покровительству святой Марты, чей голубой плащ — как показывает Пастуро в своих великолепных работах о семантике цвета — служит напоминанием о победе над драконом.
В отличие от приятных запахов зловоние, распространяясь в заданном пространстве, выступает в нем носителем порицания — как общественных беспорядков, так и природных бедствий. В любом случае это громкий протест против состояния дел, пагубного для конкретной человеческой группы.
Несколько рассмотренных нами примеров ясно показывают, что пространство празднества повсюду и во все времена имеет специфическое запаховое содержание.
Именно в нем сходятся излюбленные ароматы, которые выбирают люди для собраний, чтобы ощущать радость жизни и чувство гармонии со своим биотопом.

Перевод М. Микаэлян