Выдержки из книги «АРОМАТЫ И ЗАПАХИ В КУЛЬТУРЕ» — 3

ТЕОРИЯ ОБОНЯНИЯ

Мишель Серр
НЕ ТОРОПИТЕСЬ, МОЛЧИТЕ, ВКУШАЙТЕ!

Вернемся к непосредственности чувств.
Можно ли определить нулевой уровень восприимчивости, своего рода точку отсчета? По крайней мере, об этом можно мечтать. Изучая вещи и предметы, мы узнаем, что такое вода — нечто исключительно жидкое и текучее, к тому же не имеющее ни запаха, ни цвета, ни вкуса.
Ее нельзя ни взять, ни пощупать, она почти прозрачна и, когда ее ничто не возмущает, тиха и бесшумна. Перед нами словно определение умопостигаемого пространства, данное школой Платона в эпоху зарождения геометрии: замечательная абстракция! Но очевидно, что такое определение неверно: у воды есть вкус, цвет, мы по запаху догадываемся о ее близости, закрыв глаза, мы различаем множество оттенков вкуса, пресную воду, воду из-под крана, стоячую, городскую или горную. Нулевой уровень сдвигается. <…>
Ощущение, говорили когда-то, предшествует пониманию.
В Данном случае вкус ведет к знанию. Определяя, что такое человек, наши латинские предки, образованные, но еще сохранившие свежесть чувств, с полной серьезностью утверждали, что если бы мы не обладали вкусом, то перестали бы быть людьми и скатились на уровень зверей.

Реконструировать мысль исходя из ощущения кажется довольно странным предприятием, и сперва они, видимо, хотели, чтобы мы порассуждали от противного: стоит нам пренебречь ощущениями, заменить их чем-то искусственным, какими-то ортопедическими средствами, и мы впадаем в животное состояние. Зверь пожирает, человек вкушает. Запахи служат ему для наслаждения, а не для охоты. Хищник чует только запах крови.
Прежде чем восторженно вдохнуть разнообразный, живой букет запахов, который, подобно фейерверку, рассыпается множеством узоров и звезд, прежде чем ощутить переливающийся, бахромчатый муар, покрывающий щеки, словно четкая географическая карта, разделяющий верх и низ, пространство спереди и сзади, расписывающий узорами нёбный свод, обволакивающий со всех сторон язык, прежде чем узнать о существовании не одного, а нескольких языков, претворить объем в пестрое, разноцветное, татуированное, украшенное вязью пространство, прежде чем елей вина превратит единое во множественное и холодность в нежность, до того как наступит терпеливое, медленное, подробное узнавание, можно, наверное, напиться, утолить жажду, даже упиться, — и при этом ничего не почувствовать. Ощущений нет, и человек говорит. Он узнал, что такое потребность, прибегнул, жаждущий, к целительному средству или к отраве, в любом случае — к наркотику, но ничего не ощутил. Анестезия отняла у него эстетическое чувство.
Конечно, все оттого, что обоняние и вкус подчеркивают отличия, тогда как речь, подобно зрению и слуху, объединяет. Рот сперва складирует, затем тратит. Слова скапливаются в словарях, пища, замороженная, хранится в холодильниках, словно счета в банке. Эфемерные — дифференцирующие — аромат и вкус исчезают, улетучиваются.
Карта становится все более причудливой, словно легкий шелк, паутина. Она не знает ни складов, ни счетов, никакой ветоши.

Подвижный муар, многосоставное тело.
Смирение второго языка: простой, рудиментарный, бедный, как разум, вкус едва различает четыре или пять качеств: сладкое, горькое, вяжущее, кислое… Он требует у обоняния его праздничного богатства. Жадный, ничтожный, прожорливый, чавкающий, болтающий рот, повелительный, каким обычно бывает слабый, требует от носа, от слуха того, чем он похваляется. Варвары узнаются по тому, как они едят, шумя и болтая на убогом языке, не замечая ни летучих запахов, ни вкуса. Они словно бочки поглощают все без разбора, едят и пьют вперемешку сладкое и соленое, заменяя нос ртом, сводя обоняние к вкусу, изысканное разнообразие — к грубым ощущениям.

Вот карта.
Вот сосуд, из которого расходится веер.
Вот область нижней Гаронны, левый берег, где кончается лес, отступают болота, сливаются одиннадцать притоков, вот мягкий склон, ведущий к Икему, с которого видно, как, словно павлиний хвост, разворачивается карта местности, скатерть-самобранка.
Второй язык, неиссякаемый, скрытый до поры между двух других, целомудренный, не сказавший еще ни слова, не начавший вкушать, требует теперь молчания и времени.

Их ему всегда не хватает.
Не торопитесь, молчите, вкушайте.
Из рога изобилия или вокруг маленького мохноногого тела птийы Юноны возникает пестрое, переливающееся, узорнэтое, тигровое, муаровое, украшенное глазками тело. Можно ли указать, сосчитать? Вот сменяют друг друга весенние цветы, шиповник и сирень, ломонос, плоды месяца мессидора вплоть до персиков, осенние и зимние плоды, груши, яблоки, виноград, грецкие орехи, за ними вдоль темного подлеска и сочных папоротников катятся лесные орешки, вот притаившиеся в сером перегное трюфели с липкой, смолистой кожицей, потом льются редкостные, приятные ароматы, запахи минералов, кремня, но и животные испарения, мускус и амбра, запах влажной шерсти, любовных игр, а вот, вслед за двумя букетами, растительным, затем животным и каменным — еще один, третий букет, изысканный, словно pizzicato в искусстве декламации, мелкие штрихи на ткани в разводах. Попробуйте распознать их, эти эфирные запахи ацетона, ароматы мяты и герани, амброзию жасмина, ванили и липы, бальзам росного ладана, гвоздики, камфары, резкий аромат кофе и табака. Икем несет печать недальнего леса, хранит воспоминание о старинном арманьяке, напоминает о своем соседе, белом бордоском вине. Но вот равновесие нарушено, перед нами самый край скатерти, павлиньего хвоста, резкая перемена, катастрофа, отвратительная смесь меркаптана, мазута, дегтя, сточных труб, серы. Что происходит? Закройте дверь, дует восточный ветер. Прямое мышление автострады растоптало, подобно гнусной и тупой толпе гуннов, выкорчевало с корнем виноградники, и нет больше сотерна, его герб разбит, карта разорвана, язык вырезан. Автострада пересекает священный виноградник, и на него указывает установленный щит: для тех, кто едет быстро, с грохотом, оставляя позади грязный хвост выхлопов, дар сводится к написанным на щите словам. Карта дорог строго расчерчена — с той прямотой, что заставляет проезжать через лес, не замечая его, и нагло, без единого слова привета, рассекать древний виноградник.
Не пересекайте виноградник, как пересекает море болтун, вы не увидите ничего, кроме зеленых и красных, в зависимости от времени года, листьев, как болтун увидит только море. Склонитесь над бороздой: вот земля, или исчерченное, переливающееся, узорчатое, тигровое тело… кремень, булыжник, песок, глина и известняк, отложения, принесенные Гаронной из верховьев, издалека.

Изящество кремня, мощь известняка, елейность глины, исток всего этого — песок и гравий. Смешанная почва. Пройдите через виноградник, где уже вырвана мускатная груша: от семильона исходит сладость, совиньон источает разнородные, сменяющие друг друга ароматы. Следовало бы наложить друг на друга несколько карт: географическую, карту почвы, виноградников, и получится мозаика, где смешаны желтый, розовый, синий цвет, цвет бутылочного стекла. Удивительная смесь. Словно подпочва — поразительно! — всплывает на поверхность, словно старые виноделы, геологи сами того не ведая, являют нам, обустраивая участки, черные тайны земли: это морские карты, позволяющие плавать в океане Борделе. Так и писатель, сочетая слоги, гласные, ритмы и созвучия, пытается создать карту глубочайших залежей и заставляет переливаться на поверхности муар подземных жил. <…>

Чудо первого языка: по-французски слово «погода» {temps) входит и в понятие «непогода» (intemperie). Чудо благоприятных, урожайных времен года оттеняют скудные, неурожайные сезоны. Благоприятный и неблагоприятный климат накладывает отпечаток на виноградник и на вино; стоящие на бутылках годы говорят об этой смеси тепла и холода, влаги и суши, о ясном или облачном небе.
Эту смесь называют непогодой, но, если бы мы исходили из ощущений нашего тела, мы бы назвали это равновесием или умеренным климатом: в таких областях он никогда не бывает суровым. Отведайте же это отменное вино, оно отпечатает на вашем языке метеорологическую карту, неподражаемые особенности того или иного сезона.
Вспомните, что тогда-то никак не кончалась долгая, неподвижная, высокая осень, вся в желто-оранжевых разводах, такая легкая, воздушная. В белом вине, этом золотом календаре, смешаны вырвавшийся на свободу ветер, солнце и дождь. <…>
Растительный букет, источающий резкий запах гниющего подлеска, уступает животному по силе запахов, более разнородных и тяжелых, не столь летучих, более густых и низких. Регистр всегда нисходящий, за альтами следуют виолончели. Запах увядших цветов смешивается с вонью помойки, солома чернеет, превратившись в навоз, в подстилку для животных. Не отворачивайтесь, горожане, сладкий запах коров чарует мудрого.

Так мы узнаем и тела других, не уступая в этом животным, нам недостает только навыка, а быть может, мешает стыд. Уважение к запаху делает хорошим санитаром, с этого начинается искусство диагностики. Ветеринару лучше перестать быть ветеринаром, если ему не нравится ни мускус, ни жировой выпот. Мудрость превосходит интуицию или определяет ее, мудрый узнает, конечно, мяту или сирень, апельсиновую кожуру или стебель шалфея, но он узнает и людей, их слабости, недостатки, болезни или приливы энергии, их особость. Он узнает животных, воздействующих на других, попугая, акулу, свинью, животных доверчивых или недоверчивых, подпускающих к себе или спасающихся бегством. Этот опыт источает запах ненависти и плохого пищеварения, кислого пота и неприязни. Когда из уст весны исходит цветочный аромат, вы полагаете, она что-то говорит? Любовь начинается с сочувствия. Только счастливая любовь сочетает два согласных букета, такие глубинные запахи пола, соития, что порой нам кажется, что мы теряем сознание.
Мудрый ведает, в духе Священного Писания, чем обязаны чувству обоняния ум и знание. <…>
Обоняние, дающее ощущение встреч и союзов, редкостное чувство своеобразия, — претворяет знание в память, пространство — во время, а быть может, и вещи — в живые существа.

Перевод Е. Гречаной